Пишут вот: "У тебя в квартире - озоновая дыра."
Отвечаю: "Не озоновая, а фреоновая."
Опять пишут: "Дурик, это у тебя лужа фреоновая, а дыра - озоновая."
А я думаю, у меня не в квартире, - в голове и лужа, и дыра.
Озоновая дыра и фреостарая лужа.

Обновить что ли лужу?

Вирус за сто лет не сильно изменился.
Но век назад люди болели испанкой, а теперь - свиным да птичьим гриппом.
Оскотинились?

Кощунственность сравнения в первом из приводиммых предложений побуждает урезать абзац и свести цитату к выгодному для меня виду, но я этого не сделаю. Хотя бы потому, что способность на такие сравнения - тоже показатель.

"С точки зрения интереса человечества в сохранении и наращивании культуры,
разрушительные наклонности лишь в очень небольшой своей части компенсируются
созидательными, поэтому планы Гитлера по радикальному переустройству городов
- почти такое же зло, как и его планы по сокращению численности некоторых народов. В Германии было достаточно места, чтобы строить, ничего не разрушая, но Гитлеру хотелось занять место, освященное трудом предшественников. Уже из одних только градостроительных намерений Гитлера можно было заключить, что с этим лидером что-то не так, как надо. Но поскольку большинство людей относилось и относится к уничтожению архитектурных памятников с безразличием, эти намерения Гитлера не могли ему повредить."

Если к замыслам и декларациям вообще можно отнесится с серьезностью, несложно предположить, по каким канонам возводил бы города автор отрывка ("строить, ничего не разрушая"). Еще менее сложным тогда представляется сличение его искаженной шкалы ценностей и той, которой, видимо, располагают и оперируют монстры на практике.

Как Временное Правительство в Белой столовой (приложились ли слюнявыми губами революционные солдаты и матросы к золоченой дверной ручке-руке при входе в новую эпоху или по-товарищески её пожали?), свергнутые «а», «б» и прочие благородные буквы удалились в белую эмиграцию на бумажном кораблике с табачной трубой. Пролетарии всех стран, объединяйтесь: киргиз Ыдырыстов Декретом о земле и воле даст вам на орехи: чернозем языка неисчерпаем и плодороден.

Спустя столько лет вновь перечитывая его романы изумляться метаморфозам - разумеется, не текстов, - ничтожным в каждой точке отсчёта, но с неотвратимостью не одну ночь капающей из крана воды приумноженным последствиям изуверских пыткок, которым подвергнут временем. С эквивалентной движению в темноте незрячестью доходишь до настоящего, внезапно ощущая по щиколотку уже мокрые ноги, - и тогда не нужны ни слабосильная лампочка под потолком, ни под дверь уплощением втиснутая световая волна извне, чтобы краткое, как заклинание астматика, вырвалось: "ба!" Куда задевалась (норы, шкафы, карманы?) реакция отторжения на писавшего каллиграфически приглашение на казнь? - Антагонизм двух поэтик, которые как ни крути, вращаются возле эшафота, сгладился, поистёрся, поскольку созерцание гримас жизни устранило различия между спускающимся по лесенке от виселицы и взбирающегося на неё. Теперь и не представить того состояния, в котором полемика Набокова с Достоевским вызывала ослепляющую ярость на первого, и тексты его загораживались ею. Исчезновение собственных внутренних испостасей есть, быть может, параллельный процесс с беспрестанной гибелью клеток в организме, - видимое целое остаётся почти прежним, но составляют его совсем иные части, и взаимодействующие между собой по-другому. Эхо, отголосок сгинувшего прошлого: "Застенчивый и взыскательный, живя всегда в гору, тратя все свои силы на преследование бесчисленных существ, мелькавших в нём, словно на заре в мифологической роще, он уже не мог принуждать себя к общению с людьми для заработка или забавы, а потому был беден и одинок," - прошлого, которого не осталось в настоящем того, кто живёт под гору.

Триграммы слабости как три грамма восточных сладостей. Рахат-лукум турецких базаров, пастила и щербет. Открыть Книгу, сглотнуть горечь, – не исключено, проживаешь предпоследний год, а всё стоишь в начале пути, у истока пересохшего ручья Цянь. И попробуй-ка сменить среду обитания, дурень. На Введенском немецком кладбище, куда понесло с утра пораньше спустя столько лет, – тишайшая тишина, сродни Алексею Михайловичу. Недавно оштукатуренные и свежеокрашенные склепы в глубине. Безбожными инстанциями преломлённая традиция отчаяния, – проситель, наловчившийся строчить ходатайства сутяга, скрупулёзен: «Господи, помоги вернуть квартиру в городе Казань по улице Дементьева…» – Мелочно точен адрес: номер дома, квартиры. – «Пожалуйста.» – Фамилия, инициалы. – «Заранее спасибо.» – Число и подпись. – «Аминь.» Округлое окошко усыпальницы с центральной дорожки забрано новым – пурпур и синь – витражом. Быть может, его отсутствие прежде превращало сиротски зияющую дыру в тот самый просвет камеры обскуры, – ибо записки оставлялись на стенах именно этого склепа. И в своей среде – Wednesday – их внимательно прочитывал бы, находись он географически ближе, воинственный и одинокий скандинав.

Выковыривать себя, вонючий кусок застрявшего мяса из кривого, отнюдь не мудрости кариозного зуба. (О чём говорить, если и у этих, покрытых эмалью, третьестепенных, всё далеко не так просто: иерархия резцов и моляров, боевые фаланги правых и левых, почти парламентские палаты верхних и нижних, – зубные формулы, непричастные к счастью. От досады скрипят, – а толку?) Наряжать по утрам прокуренную плоть в одежды из злым анонимом конфискованного театрального гардероба, поочерёдно высаживать здесь и там. Выволакивать на улицу и набиваться в провожатые: «Неужели мало тебе канелюр и эркеров, голубей на фронтонах, помёта на бронзовых головах? Посмотри на Остоженку, Пречистенку, Волхонку,» – и допрежь возражений осекаться, – «Чертолье…» Открывать мёртвой сволочи мир подмосковных усадеб: иди, иди сквозь (dia-), – Дубровицы (d), Ивановское (i), Архангельское (a). Чтобы в чахоточными переполненных Горенках заблудиться в на старую киноленту похожих тенях двенадцати арок (четыре ряда неподвижных подков, по три в каждом). Утверждают, что арка имеет смысл перехода из состояния в состояние. Имеет, когда речь заходит о прочих. Умножение или сложение объектов вновь отображает пространство как лабиринт, и хождение – нет, не приобретает, а – так и не утрачивает отчётливого циклического характера. По итогу, заканчиваешь тем, чем начинаешь: либо слоняешься по изогнутой, всегда замкнутой траектории в плоскости земли, либо (что предпочтительней?) колеблешься в перпендикулярной ей. А то ещё вскарабкаешься по лестнице, словно надеясь окончательно забраться на небо, сядешь на ржавом (штаны белые, – баланс по ним калибруешь? скульптурам подражаешь?), – и напротив глаз оказываются капители колонн ионического ордера, – хоть бы раз заглянуть в их намертво закрученные свитки…

( тени )

( и свитки )

Увидев, как просторная венецианская комната с окном, выходящим на базилику св. Петра, трансформируется в камеру обскуру, возжечься, – чёрной материей занавесить, прорвать округлое в ней с ровными краями отверстие, – пусть на тонкой белой бумаге или на задымлённом (гарь и копоть) стекле отобразится перевёрнутое что-то, – не вверх тормашками висящий двенадцатый, а что-то… Величественное. Ослепительное. Но в климате, где всё – полосами: полоса лесопосадок, полоса препятствий, полоса везения, – короче говоря, в более, чем средней полосе, разве найдётся достойный объект отражения? Перебирая в памяти виды из окон тутошних знакомых, невозможно остановиться: как ни крути, купол Сан-Пьетро во всём своём архетипическом блеске сверкает северо-западнее. Жёлтые воды азиатских рек – никудышные зеркала. Полиэтилен, шуршание, матовость.

О, будь, – говорят мне, – паинькой! Скопище еретиков разграбленью подвергает копи царя Соломона, оскопляет взмыленных иноверцев, и летящие с балкона мыльные пузыри лопаются, как терпение. Комната на экране цифрового фотоаппарата выглядит иначе, чем в прицеле снайперской винтовки, – и не цифры ли причиной? Отключить опции левого полушария, без малейшего понятия остаться – что есть цифры, что есть счисление. Перейти Рубикон (Янцзы, Хуанхэ, Сунгари, иные реки Срединного государства Чжунго) китайской грамоты, на пол выбрасывая игральные кости – заплесневелую от покоя плюсневую, облучённую солнцем лучевую, потемневшую в безлунную ночь теменную, обглоданную волками собачью, составляя из них триграммы слабости, прочь отшвыривая силу. Жилище больного авитаминозом волнистого попугая – под кривые плинтуса забились в начала лета хлопковые комки тополиного пуха, ища приюта. Пакет древесного угля у двери: хочешь, – пойди на остров (вплавь через Янцзы, вброд через Москву) с мангалом, хочешь, – представь сиятельных владельцев каминов и синее пламя в них, или разведи костёр тем, кому приговор зачитан. Как это там, – auto da fé, «акт веры»? – Нет, акт без-верия, вотум не-до-верия, где votum понимается как желание. Желание недоверия. Скептичность. Сомнения. Но я же и сам… я же и сам – еретик… точнее – шпильбрехер.

Так и не нашлись силы сходить за картириджем к принтеру. А от монитора глаза быстро устают. Особенно свербит в том из них, что своим вероятным отсутствием едва не придал мне сходство с хозяином Валгаллы или победителем при Березине. Придется читать по-малу, смакуя каждую строку... Кстати: как врождённо-слепые смакуют прочитываемое? – ведь образность у них не может быть зрительной; а вдруг чтение по методе Брайля сопоставимо со вкусовыми ощущениями (разве тактильное не ближе ко вкусовому, чем зрительное?), и оттого называется смакованием по праву. Но в таком случае, кто автор словосочетания: незрячий творец метонимии, для которого удовольствие в кончиках пальцев и на кончике языка были изначально смежны, или видящий создатель метафоры?

Бестолковое детство. Девочки во дворах натягивали толщиной с мизинец резинки, – девочки-трио между двумя из, дуэты прилаживались к лавочкам, непрыгавшие стучали мячами – "я знаю пять названий городов", "я знаю пять названий животных", "я знаю пять названий овощей", "я знаю пять имён девочек", – о, они знали пропасть всего и все имена неназываемого.

Не́бывших девочками познание не одаривает быстрыми находками. Должны ли быть в городах градообразующие предприятия – даже это неведомо. Возможно, тверчане и туляки довольно обретаются в ливень, а парижане и тегусигальпцы – в ясную погоду. А мне, – так же, как семь лет назад необходим был дождь, – сейчас нужен не только воздух, но и что-то градообразующее. Мороз? – быть может. Солнце? – не исключено. День чудесный? – и он. Какое-то волшебство ненащупанного аркана.

Ныне и присно я знаю тьму способов вызвать дождь.

Живущему без царя, но с перьвым императором в голове, кто и подскажет: одного ли вида кот камышовый и Кот-Д'ивуар, схожи ли усы их, хвосты и лапы? Родственен ли бульдо-зер бульдо-гу, и не следует ли предпочесть иную разбивку на слоги, – буль-дозер и буль-дог, так, чтобы двое этих в новейшей классификации всего и вся расположились рядом с запорожским бойцом Буль-бой и семитским биль-булем. Без царя, говорю я, но со львом и собачкой, созвездиями лебедя, рака и щуки, с троном иерофанта, в изорванных одеяниях пьяницы восседающего ранним майским утром на канализационном люке в позе достигшего просветления московского Сиддхархи. Если не о продлении рода своего хлопочу, – о постижении истины – кто есть собака на Сене, – французская дворняга или магнит для потерянной в стогу иглы Адмиралтейства, поручится ли за меня Тенгинского пехотного полка поручик или не даст и ломаного тенге казаха, погребённого на обрыве вместе с ему некровной роднёй другого Петра (река размывала склоны и, как рассказывают, костями взимала мыту с могил). А поручик поручится, поскольку, торопясь провести до начала той грозы по мшистым мышиным тропам Машука, это он держал меня в детстве за руку. Та гроза отгремела. Теперь искомое – град, но непременно не метеоритного происхождения, поскольку и это уже было.

Я никак не научусь бороться с абулией, побей её град. И каково же будет ваше предприятие, сударь?

Сперва пришёл Григорий Бурденко. Я улыбнулся. Следующим оказался Василий Суворин. Я снова улыбнулся. После Сергея Богомолова и Сергея Меньшикова хихикнул и был уверен, что на этом дело закончится. Однако день продолжался, и следом поспели два Виктора – Алёхин и Калашников. Приплёлся также и Василий Шаляпин. Я несколько замешкался, раздумывая: включать ли в свой список ещё пятерых, с "перепутанными" рода́ми – Каплана, Гончарова и трёх дам – Козловскую, Шахназарову и Баженову, – но как не включить, когда идут и идут?! Помимо воли уже и приосанился было, сочтя засилье известных фамилий за доброе предзнаменование, когда под занавес нагрянула Наталья Валерьевна Кукуй и… ага. Жаль, паранойи моей хватает только на собирательство, но никак не на систематизацию (хорошо бы: писателей – к издателям, певцов – к шахматистам и зодчим, актёров – к режиссёрам, больных – к лекарям, анархистов – к изобретателям стрелкового оружия… История отечества сложилась бы совершенно иначе, будь в руках у Фанни Ефимовны хотя бы плохонький АКМ. Ну, что уж теперь?! – Остаётся куковать.).

Как в 30-е они, скорее всего, с ужасом ждут своей очереди. Ночами не спят. Или спят, не раздеваясь, чтобы не унижаться перед чужими в дезабилье. Отметили Пушкина. Докатились до Гоголя. Таскают туда-сюда памятники ему по бульварам, никак не успокоятся, твари. Празднование в музее не начинают до приезда чинуш: то-то бы порадовали юбиляра, будь он жив. В салонах сотовой связи глянцевитые Тарасы Бульбы: всегда брезговал прикасаться к таким самодовольно лоснящимся – не стёк бы по пальцам жир, – лучше уж самиздатовский блеклый текст на жёлтой сортирной бумаге и – долой обложку. Страх открыть картофелечистку пропорционален нарастающей уверенности, что вместо знакомой с детства фразы "А поворотись-ка, сынку…" повесть начнётся иначе. Каким-нибудь "Аллё, Остап…", а дальше будет даже не про Бендера.

От злости думаю о Хармсе.
С нежностью.

У Петра Великого глаза были зелёными, и Меншиков за глаза величал его Петрушкой. До Петра доходили слухи о непочтительности Алексашки, Пётр гневался, но виду не подавал. В отместку насаждал в огородах подданных картошку и силою потчевал ею фаворита. Бывшая в большой цене петрушка подавалась для Меншикова как бы невзначай охапками и за его счёт. Укроп вял.

Да, от злости думаю о над Невским нависающем с балкона дома Зингера Хармсе. Зингер, как обычно, стрекочет, кот мурлычет, лабрадорит синеет.

Ай да Гоголь! Ай да… лгун. Соврал с Акакием: память Акакия никак не против ночи на 23 марта, а напротив – 17 апреля. Мокия отмечают 11 мая. Варахи(а?)сия – 28 марта. Варуха – 28 сентября. Павсикакия – 13 мая. Трусу – в любой день на усмотрение празднующих.

Каскад имён, взятых во славу складности и звучности Шинели, носит налёт религиозной двусмысленности, а возможно, и кощунства. Не исключаю, что ошибаюсь в своих рассуждениях, и это бы хорошо было. Но если иначе? – Понятно, что имена для героев почти всеми авторами отбираются намеренно. Так или иначе, имена большинства героев русских книг отражены в христианских Житиях, – и это закономерно. А вот такого нарочитого, явного – и вынесенного на страницы произведения – авторского умысла использовать с целью наречения героя святцы, кроме как у Гоголя, не найти. В этом мне видится чья-то злая насмешка: будто кто-то заблаговременно имел прожект на обращение Гоголя в истовую веру и расчётливо подтолкнул его к идее с Житиями, чтобы спустя несколько лет истязать чувством вины.

Ведь к примеру: как-то захотелось мне упомянуть единственную на весь Петербург Евсталию Феофановну С-ву (фамилия частотна, отчего отчасти скрыта). Запоминающаяся экзотика её имени-отчества определённую фабулу рассказа о ней буквально навязывает заранее, вызывает желание усилить впечатление введением в повествование какой-нибудь недоброжелательницы или подруги с не менее диковинным именем. Заглянув в месяцеслов, где Евсталия (Евстолия) упоминается рядом с Сосипатрой, сильно искушаешься. Или умозрительный пример: чу́дная группа Спевсипп, Елевсипп и Мелевсипп, бабка их Леонилла и другие с ними* надиктовали бы занимательную историю, не окажись любой вымысел о св. мучениках святотатством.

Но гоголевский "обман" служит ему и некой апологией, пусть сомнительной. Перетасовав на свой лад листы именного календаря, он создаёт другой год, из церковного контекста выведенный.

* – Неон, Турвон, Иовилла (Юнилла)

Крючишься на стуле-пенсионере, трухлявом пне. Тот недовольно кряхтит, утомляется от уже несоразмерной твёрдости филея взгромоздившегося старого же пня. Бабочка чувствует себя чуть лучше, во всяком случае, с аппетитом ест, точнее – из ложки пьет с жадностью. Вечерами с ней теперь заведен ритуал: после кормления усаживаю, – нет, не в сачок и не в банку с эфиром, как могут подумать хорошо меня знающие, а – на плечо (из суеверия – не на то, на которое слетала прощавшаяся первая), где она помалкивает, пока я не выкурю четверть пачки. Иногда перебегает на мой загривок и там щекочет трепыхающимися крыльями шею и затылок. Потом – ей не то становится скучно, не то свет подбадривает её с отсрочкой – она минут пять летает кругами по комнате. Ослабев, падает на неподвижный предмет, и машет крыльями, уже не покидая его. Звук при полете очень похож на шелест, производимый небольшими птицами – воробьём или синицей. Да, в общем-то, и сама бабочка в полете сильно напоминает птицу. Контакты, как видишь, у нас с этой госпожой более тесные. Умершая была замкнута и менее общительна, поскольку интересовалась только теплой лампой. На Английском проспекте тем временем дети шустрят вокруг керамической мандалы. Экватор – метр. Творцу шлют сообщения: «Не впадай по весне в гигантоманию. Мании опасны для здоровья. Следующей инсталляцией окажется Рабочий и Крестьянка в духе Мухиной.» И куда такую поставить в Питере? – он же не Москва. Разве что во дворе Мухи притулить его сильно уменьшенную копию: обмякнув на лавочке, разнополые подвыпившие – чем не пролетарский тандем? – В масть попадают точно.

Когда сидишь после двенадцати, изредка бросая взгляд на спавшуюся сигму монитора, начинает преследовать мысль, что часы переводятся не раз в полгода, а еженощно. И стрелки совершают скачок всегда в одном направлении, а именно – вперёд. Иногда даже не на час, – сразу на час и три четверти. Нисколько не рискуя на тотализаторе жадности, весьма выгодно ставить весомые и круглые суммы на но́чь конца недели – она достигает финиша первой. Вопреки усталости наездника.

Ш, шин. Но ничего бы этого не случилось, не выйди и мы (или хотя один из нас) из кокона гоголевской шинели. Безусловно, прав был утверждавший, что для познания мира острой необходимости покидать жилище нет. Ну, уж если покинул, будь всенепременно готов вляпаться в какую-нибудь там всемирную историю низости. Дальнейшее определит не столько то, куда вышел, сколько – через что прибежище оставлено. Каминная труба доведёт до байки про барона, печная – до вечереющей Диканьки, язык – до Киева, дверь или окно – до смехотворного пространства посредственного анекдота. Величаво пронося на обутых в чиновничьи чуни ногах или на занятых формулярами и министерскими приказами руках тщедушное тело, почти затерявшееся в кипе важных бумаг сквозь анфиладу канцелярий, чего и ожидать? – Нельзя и на миг засомневаться, что не очутишься в Петербурге, где уготована тебе роль либо фантастического призрака, либо героя гротеска.

«Там, в этом переписыванье, ему виделся какой-то свой разнообразный и приятный мир. Наслаждение выражалось на лице его; некоторые буквы у него были фавориты, до которых если он добирался, то был сам не свой: и подсмеивался, и подмигивал, и помогал губами, так что в лице его, казалось, можно было прочесть всякую букву, которую выводило перо его.»

Нельзя засомневаться… Нельзя, когда пишешь от лица хозяина цветной коробки, в которой шевелит усиками ещё живая Papilio memnon. У обделённого же бабочками ловца мраморной мухи и читателя мантры шума чужого времени бесконечные, непрекращающиеся сомнения. Плутон видит нас во сне или он – наше совместное сновидение? Совокупность всех нас – нагваль Чжуан-цы или китаец – наш кошмар? Сократов выученик решил бы такую головоломку с лёгкостью. А я, как изрядный дурак, вступать в дискуссии по вопросам веры затрудняюсь. Когда нет ответов, лучше молчать. Да и убеждения – что они есть? То, в чём я должен кого-нибудь убедить или то, в чём дал убедить себя? Если я и разделяю – как кусок хлеба между двумя зеркальными руками – какую-то веру, то она называется петербургский миф.

Андрей Иванович Коварский. Василий Владимирович Григорий.
Григорий подкачал. Уместнее было бы: Коварский и Любовь.

По весне Федя взялся за составление русской иллюстрированной энциклопедии. Техника примитивного карандашного рисунка выше всяких похвал. Чтение некоторых пассажей увлекает меня столь сильно, что я крепко засыпаю, хотя ввиду допущения громадного числа орфографических и грамматических ошибок, статьи часто носят куртуазно-курьёзный характер и взбадривают. Начать с предисловия: «Энциклоппедия, – трактует француз, – от греч. en – в, kyklops – круглоглазый и paideia – просвещение…» Нарушив обычный порядок расположения материала, Федя сразу приступает к словам на букву «ц». Первая статья, как не трудно догадаться, посвящена циклопам – их внешнему виду, обычаям и нравам. Вопреки широко распространённому убеждению в сказочности и свирепстве этих существ, манихей сужает ареал их обитания до реального, а именно – приморского и междуречного, едва удерживаясь от прорисовки над одноглазыми головами ореолов славы и успеха. Участки заселения киклопов картирует, расквартировывая своих любимцев на наиболее, с его точки зрения, пригодных для проживания землях, – как то: Заячий остров, Выборгская сторона, сторона Петроградская… На моё замечание, что на Заячьем острове расположена Петропавловская крепость, и кроме как в казематах времён царизма циклопам остановиться негде, Федя огрызается не хуже пойманного зайца, поскольку находит отреставрированные музейные комнатки весьма подходящими. По мнению француза, которое стоило бы назвать острым бредом, циклопы имеют уникальный жизненный цикл.

Работаю над энциклоппедией. Иванов подтрунивает и называет меня Руссо-Вольтер. Ударение в прозвище ставит, смотря по настроению: ежели прочитанное нравится, я оказываюсь Руссо́-Вольте́ром, при неудовлетворительном результате – Ру́ссо-Во́льтером. В последних случаях грозится, что если к следующей весне с поставленной задачей не справлюсь, посадит меня в вольер с прутьями под током высокого напряжения, дабы я заместо писания монументального труда осваивал азы естественных дисциплин, начав с физики, и не путал один вольт с двумястами двадцатью.

При возвращении из Полутора комнат Бродского Хржановского, в подъезде привратником встречал чернющий котище, – хвостом лебезил, перебегал по ступеньке туда-сюда возле самых ног. Дома извлекались бабочки, – одна лежала в коробке на боку, медленно шевеля лапками, искала опоры в воздухе. Позже пила расправленным деревянной зубочисткой хоботком. После чего, против обыкновения, лететь не стремилась. Пересаженная на её, судя по наблюдениям, излюбленное место, – стекляшки кухонной лампы, через минуту слетела ко мне на плечо, где пребывает уже больше четверти часа. Неподвижное плечо под нею, невесомой, затекает и тяжелеет. Погон, на котором вместо лычек, просветов или звёзд – пара усиков, фасеточные глаза, алые пятна на груди, два чёрных передних (парадных) и два жёлтых задних (повседневных) крыла… Всё это, конечно, детские игры, и не знаю, имеет ли смысл, если не постижимы так называемые себе подобные, делать хоть какие-то выводы из происходящего, – но вдруг бабочка произвела меня в чин только ей ведомой причины или разжаловала из звания неназванного мне следствия?

Связность приходит после близкого знакомства с озябшим вязом. Только где его отыскать, тот вяз, когда не ведомо, как он выглядит? Сопряжение возникает рядом с правой рукою пряхи, когда висишь на колком кончике веретена – вязок или упруг. Но пряхи вымерли, прялки их на подпорки козлами в огороды пущены, – огурцы, клубника… кому ещё усы подвязать, господа гусары? С падчерицами Арахны, быть может, поспрягать глаголы какие… Гнать, дышать, та-та-та, видеть… Никак логикой до Нобеля не добраться. А без логики – вжик! – и всё… Сновидеть. На зависть Совоокой всё в узлы завязано. То-то на тканый коврик с похождениями некоторых бесится.

Союз – совместные узы: сплетение узлами разрозненных кусков. Сказать иначе: прерывая затворничество, все превращаются либо в союзников, либо в соузников. Стоит числу людей отличиться от одного, как сразу – "прима сядет против вторы"… Втора… повторы… заезженная пластинка.

По одну сторону века – вымарано, по другую – … как же тебе объяснить? И кому – "тебе", если местоимение второго лица применимо к каждому и к каждой, сию минуту "ты" – это ты, а в следующую минуту – кто-то другой... или другая. Это оттого, что второе – никогда не первое, в горячем бульоне которого зарождается жизнь… ну, известно – теория Опарина, бурление аминокислот… пубертатные кризы, любовь на все времена.

Нет, взять хоть моих тропических гостий. Взять – и они окажутся связаны. Вылупившись первого апреля из коконов, и будучи подарены мне, что они следом… даже не следом, – тем самым сделали? Обладающие тропностью к свету, они оставили меня в тени. Не своих крыльев. Той, из которой "в сон, от сна – к рыданью, из рыданья – в эхо…" (Если атропином темноты расширенные зрачки не обманули меня, то по тутошней тропинке надысь прохрустел ботинками и Политроппо, привлечённый к мрачной фигуре с ярким пятном на руке, – и что?) Рассадив их в разные коробки, никакую из них я не посчитал как первую, не назначил второй, но… Грациозно перепархивая, из памяти высыпали все бабочки прошлого. Посаженная в коробок из-под сигарет. Попавшая в сачок. Подобранная умиравшей. Мысленно приколотая к выдуманному фраку. Вытатуированная на плече кочевницы. Сонные тетери китайского философа и слепого аргентинца, тетери – говорю я – что не были в силах перелететь из неявного в явь или обратно, увязали на границе двух сред и по четвергам становились загадкой. Насекомые из коллекции нобелевского энтомолога… И опять этот мимикрирующий Нобель. – Рост энтропии, исчезновение различий.

Шёпот есть область звуковых сумерек, отчего способен многое скрадывать, как плохо лежащие предметы скрадываемы при недостаточном освещении. Понижаешь громкость, а в отместку возникает прихоть иметь бас. Не трубный, как у Шаляпина, не медный, как у трубы. Пусть в диапазоне от головки высокого полевого цветка до колючек прошлогодней стерни. Чтобы лететь между ними не помятой газетой, шурша невнятное, а вибрирующей жестяной крышкой, сорванной ветром с распоследней свалки консервов. Лететь, грохоча дисгармоническую серенаду Светик Савишне и проклятия миру, в котором самым известным изображением Мусоргского оказался его предсмертный портрет. Нет, музы, правда, – что тут за порядки, если пишешь, пишешь, надрываешься, а в историю входишь, сидя в помятом халате на больничной койке, и с пропитым лицом?

Но истории теперь не рассказать, потому что для любой из них существует партитура. Сейчас не время мелочиться и вычислять, скольких голосов было бы в меру для маленькой истории, но одна глотка больше одного глотка за раз не делает: это равносильно попытке создать мелодию повторением единственной ноты. Неважно – до нижней октавы или соль какой повыше. Ничего, кроме монотонного свиста либо гула не выйдет, как ни рви связки.

Высотность октавы ноты соль, может быть, и не принципиальна, но сама нота вынужденное путешествие по суше позволяет сочетать с плаваньем в море. Перебирая во рту фамилию Форш, зацепиться, как за корму, за название её романа и подумать о способе оживления хотя бы двух пассажиров корабля дураков. Удачным конструктивным решением послужит простое зеркало. Искомый фокус состоит в том, что стоя перед таким нехитрым приспособлением, скользкий ублюдок Плутон не отражается, поскольку, как и на карте Кроули, прозрачен. Отсутствие отражения, однако, не более, чем оптический обман. Ничто являет как двойника нуль, – непотопляемого кувыркуна Федю, эту мандалу беспечности с золотыми словами: «дуракам закон не писан» по окружности. А уж из круга, как из шляпы иллюзиониста, извлекается и всё, что угодно, и все, кто необходим.

Климкин Юрий… Филадельфович («Я правильно читаю отчество, – Филадельфович?» – «Да, Филадельфович.» – «Это что же, отца Вашего зовут Филадельфий? В честь американского штата?» – «Да, Филадельфий. А брата – Филадельфий Филадельфович. Филадельфий по-гречески значит братолюбец.»). Уффф… Ионеско – на топчанчике. Сочинители скороговорок – с папироской.

В одном из черновиков как раз сейчас найти показательный список:
Эйхенбаум, "Шинель"
Анциферов, "Душа СПб"
Шкловский, "Дон Кихот"
Сходка "х", "ш", "ц", "ф" в трех пунктах. И хоть бы хны им…
Контрапунктом следовало бы указать – Алябьев, "Соловей".

Алексей Канцеров, а через пару часов – Ирина Канцибер (и не стоит трудиться доказывать естественность парных случаев в случае такой искусственной фамилии, как Канцеров).

Сближение "ш" и "щ" с остальными согласными звуками, обозначаемыми буквами конца алфавита ("ф", "ч", "х", "ц") только сейчас кажется нелогичным. "Ф" как объект не восприятия ухом, а объект активности языка, усилия мышц была предшественницей "ш": "шуба" длительно произносилась как "фуба", "шишка" – как "фыфка", а память об этом окончательно ещё не стёрлась. Сращение "х" с "ф" и – через неё – с "ш", скорее всего, имело ту же причину – акустической трудности их различения. Объяснить интуитивно закономерную (для чтеца) слитность с "ч" и "ц" сложнее, если исключить зрительный контакт с азбукой. Возможно, "ч" и "ц", действительно, "породнились" с "ш" уже после обучения чтению. Но множественность монструозных, громоздких – оттого особо запоминающихся слов и словосочетаний, включающих в себя наряду с "ш" или "щ" эти звуки ("шпицрутен", "Шпицберген", "шприц", "чушь", "клещевой энцефалит") оставляет сомнения².

² Весьма занятно порассуждать – отчего надолго прилипавшие прозвища неизменно содержали "ш" ("Штирлиц"), а то, что осталось до настоящего – сразу три согласных из рассматриваемых ("ф", "ш", "ц") – "Лифшиц". Неужели после этого возможно оспаривать теорию соответствий? Лифшиц… Фшц – модель меня извне.

Гласный и сонорный – безопасный внутренний мир. При наречении чего-то внешнего (из не успевшего получить имён от взрослых) – по контрасту я/не-я – выбирались слова с шипящими: клички зверей, имена игрушек согласовывались с "ш". Игрушки, зверюшки – нечто, быстро становящееся родным, придало обратное направление чувству звука: сознание постепенно приспособилось к шуршанию, шелесту, шороху, – всем шумам, производимым "ш", сопредельным "щ", плавно усвоило и присвоило их, а заодно и весь ряд согласных, так часто выражающих негативные аспекты мира или неприятие его. Усвоило и присвоило. Не от частого повторения. Будто что-то внутри, изначально сопротивлявшееся неблагозвучиям, пробивалось наружу, скорчив рожицу отвращения, искало способы примирения с уже навязанной судьбой, находило схожее вовне, морщилось, заползало в щели, примеривая их, словно шубу, и как бы постепенно сливалось с нею, – шуба превращалась в шерсть. Мы синхронизировались.

Маниакальное, фанатичное: магнетический шарм шрамов (притяжением вопрошающий: что существеннее и важнее – шрамы или их владельцы?), тусклые хрипы фонарей в трущобах, грешники и клошары, – неотвратимое втягивание в хаос, грязь бытия, свинство, скотство… Откуда?

В теперешнем пристрастии к цокающим и хрюкающим, чавкающим и фырчащим, и – особенно – шипящим и шепелявящим звукам, видно, можно усмотреть предвзятость душевной своей нищетой о-зло-бленного и оттого ощерившегося на благо-звучие отщепенца. Собственная фамилия в детстве – непроизносимая ввиду её артикуляционной сложности и ещё непривычная для слуха – с наличествующими в ней шипящей и рычащей воспринималась чужеродно. Образ себя соотносился с гласными и сонорными (легко воспроизводимы непослушным языком). Я – сол-не-тен (солнечен), я – ле-бён-ок (ребенок). Детский слух при освоении мира, по всей вероятности, не мог с самого начала не учитывать частой встречаемости определённых звуков, какой-то их чрезмерности в названиях угрожающих явлений: "чудовище", "Кощей", и… «убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия, от сряща и беса…» – разве не станет страшшшно¹? Речевой удар, вызвавший crush. Негативно окрашенное эмоциями звуковое клише не сформироваться не могло.

¹ Практически любой согласный можно проглотить, зажевать, но шипящие (а ещё – "р") почти никогда. "Мужчина" – "мущщщина": пена "щ" на песке, когда и волна не плещет. Вот эта протяжённость, способность шипящих заполнять собою всё пространство слова, – не есть ли эквивалент долгожительства, характерного для гласных? Шипящий не протагонист ли вечности, свидетельствующий об истинном властителе времени, – всём страшном?

В дальнейшем в прозвищах любых отталкивающих вещей и отвратительных событий слух акцентировался на царапающих его, выпирающих грубостью, шероховатостью согласных; в именах, данных положительным явлениям – вылавливал благолепные "л" и "м", "н" и "к". В словах "плешь", "шип", "шприц", "фурия", "щетина", "лишай" пугающие звуки доминировали, отодвигая на едва слышимую периферию и "ли", и "ти", и "на", и "ко". То же (и, одновременно, совершенно иное) "ко", к примеру, в слове "кошка", именующем приятное (кошка была приятна – мягкая и уютная) затирало, заслоняло собой (все ту же и не ту) "ш", перекра(ш)ивало её.

На материале прошедшего дня отчего бы не написать главу, посвящённую нестандартным фамилиям? – Елизавета Борисовна Ковш, Виктор Владимирович Голубь, Сергей Валентинович Гречуха, Лариса Андреевна Журава, Светлана Колодий. Бессуфиксальность суток.

Непостижимость высказывания о счастье… Непостижимость существования тех, кто способен о нём высказываться и, вероятно (нет, – невероятно!), испытывать. Иные субстанции, фокус внимания которых в точке мгновенного здесь-и-сейчас, ни на секунду позже. Назойливость забегания вперёд, это извечное рассматривание настоящего из будущего, гипотетическая оглядка на текущее из гигантской сетки, где кишат последствия. Жизнь – как смерть. Привязанность – как потеря. Там, где другие умеют сиюминутно радоваться, я неизменно скорблю. Будь у меня герб, как уместно было бы на нём цветаевское: "То никогда не начиналось, / Что кончилось". Вряд ли свойство забегания задано от рождения, но обучиться наслаждению мимолётным, получению от его созерцания удовольствия без примести едкой горечи я не в силах.

Мне подарили двух бабочек. Говорят, им отпущено не более месяца. В обладании живым товаром есть что-то извращённое и нечеловеческое... Эти тонкие спирали хоботков, без внешней помощи не способные выбрать из ложки сладковатую жидкость. Эти лапки, цепкость которых условна. Всё напрашивается параллель с нравами времён Римской империи или крепостнической России, но – не допросившись – рассыпается: в хрупкости и беспомощности маленьких, ослепительно красивых тел отражаем не восторг от власти над ними, а ужас от сознания бессилия удержать их своими хлопотами.
( papillon )

Злость и ярость. Но никакого шума. Я напоминаю себе себя же в моменты так называемых "сердешных кризов", с той лишь разницей, что в первом случае анекдотично, по-ежиному забывается – как дышать, сейчас – как писать. Лежащая на поверхности унизительная мысль, что "писа́ть" и "пи́сать" для таких, как я, относятся к явлениям одного, а именно – физиологического порядка, прежде не ударяла в голову. Некоторые пишут, как дышат. Другие при невозможности накарябать или отстучать пару связных фраз от восхода до заката распираемы изнутри организменными ядами, – они корчатся от отравления невыписанными словами и смердят испарениями жалких дыр-бул-щел, так ни во что и не слепленных.

Зашедшая в гости Белка принесла первичный опыт плова собственного изготовления и кормила. Кажется, она – единственная, кто никогда не спрашивает, пишу ли я. В благодарность за это, вслух зачитал трагикомичные эпизоды из жизни композитора Бородина, который, как известно, от занятий музыкой был сильно отвлекаем химией и общественной деятельностью. На вопросы друзей, подгонявших Бородина в сочинении "Князя Игоря", написал ли он с прошлой встречи хоть что-нибудь, Александр Порфирьич отвечал утвердительно – "Написал". «Но, оказывается, что он написал множество писем». Оправдывать себя эпистолами не получается. Впрочем, я тоже пишу. Шестьдесят пять фамилий и инициалов в последний день марта, семьдесят две – в предпоследний... У меня всё записано.

Кстати. Кроме взятой на себя обязанности ежедневно отражать на клочке бумаги число прошедших мимо меня лиц, я не забываю фиксировать и наиболее понравившиеся фамилии. Список их быстро пополняется, но по рассеянности и безалаберности распиханные по карманам бумажки я столь же быстро теряю. Видимо, необходимо взять за правило помещать их в конце дня сюда. Змиевский. Нехейма. Ульмелькальм (по сообщению носителя, скандинавского происхождения, и изначально звучало как "Ульмелькальмс"). Шичавин (владелец грустно пошутил, что наличие сразу двух правил русского языка - "жи"-"ши" пиши через "и", а "ча"-ща" – через "а" нередко заканчивается созерцанием в документах фамилии "Шычявин"). Особенное по нелепости сочетание вычурных редкостей: Республиканский Алексей Рюрикович.

Одно время представлялось, что огорошенные чередой событий герои теперь попросту играют эпизод, помечаемый ремаркой «немая сцена». Пройдёт буквально несколько минут, все отомрут, – выйдут, широко улыбаясь невидимым лицевым нервам зрительного зала, на поклон и... Не отмерли. И не вышли.

Неприличная продолжительность паузы натолкнула на предположение, что проблема не в героях, а в декорациях: смени их, – место «немой сцены» займёт другая. Если заводишь речь о льде, то рано или поздно средиземноморский, вообще – южный ландшафт должен быть замещён на северный. В противном случае – о чём разговор? – о компрессорах l`unite germetique во французских холодильниках или о давно обратившемся в пар содержимом кружки чёрно-белых клавиш? [На днях со страницы книги диалогов Иосифа и Соломона стекла та же, но ясно выраженная мысль: «…декорации как бы детерминируют репертуар актёра».] И что мне, собственно, алеппская сосна, когда блуждаю в северных трёх сёстрах соснах? Мне – незачем. А им? Впрочем, после расселения кого бы то ни было на и прежде необитаемом острове, имеет ли смысл думать об их участи? Прижизненная, а равно – посмертная репутация им уже безразлична.

Всё это, по большому счёту (и, наверное, именно из-за грандиозности предъявленного счёта, его немалых размеров), не лезет ни в какие Бранденбургские ворота. И в Триумфальную арку – тоже не лезет. Блеклость героев, ещё недавно обладавших полнокровием (пускай не для других, не на бумаге или экране, – внутри они ощущались как свободные от воли автора персонажи, помимо собственных признаний диктующие – и, как правило, властно – логику уже моего, авторского поведения, моих далеко не виртуальных поступков). Тусклость.

Мне никак не давалась загадка: куда они все подевались и отчего, столь говорливые прежде – молчат? В конце концов, в обыденности бывает иначе. Когда из n-ого числа участников разговора половина покидает помещение, оставшиеся способны (хотя, конечно, никем не принуждены, и не обязаны) поговорить друг с другом. Один в комнате может легко оказаться и воином, и… если уж не симфоническим оркестром, то ансамблем песни и пляски – наверняка. Но ведь этого не происходит: никто не поёт и не пляшет. Некому стало и паясничать.

Смехотворные усилия – выбить электрон на другую орбиту посредством чужого текста. Поэзия, действительно, не поддаётся, но непреодолимое сопротивление оказывает и про-за, обернувшаяся (как кажется – впервые) против. Вчера, смирившись с невозможностью проследить до конца канву хотя бы одного романа (да что там романа?! – худосочной повестюшечки, узкоплечей – в трех абзацах – новеллки) я пал столь низко, что в пыли, среди журналов отыскал сборник упражнений не то по математике, не то по логике, не то по ним обеим вместе. Третья его глава, Рыцари и лжецы, сопровождаема следующим пояснением: «Существует множество хитроумных задач об острове, населённом "рыцарями", всегда говорящими только правду, и лжецами, изрекающими только ложь. Предполагается, что каждый обитатель острова либо рыцарь, либо лжец.» После окончательного падения Тулузы, как нам уже известно, выжившие (из ума?), исключая «северное общество» отщепенцев, были оттеснены к морю и вынужденно расселились на и прежде необитаемом острове. Принадлежность южных лжецов и лгунов или вралей-гиперборейцев к рыцарскому сословию a priori сомнительна.

«Предположим, – снисходительно допускает автор пособия, – что А говорит: "Или я лжец, или В рыцарь". Кто из двух персонажей А и В рыцарь и кто лжец?» И далее комментирует: «Эта задача может служить неплохим введением в логику дизъюнкции».

Мы искали философский камень, а нашли камень преткновения. Дизъюнкция, конъюнкция, – какая нам, собственно, при этом разница? Если не находится способов свести всё в единую систему координат. Если нумерация прошлого исчерпала все комбинации цифр и чисел, а новая полна не одних логических, но и лингвистических противоречий. Так, как если бы необходимо было решать уравнение, в котором неизвестные и искомые заданы вперемешку: буквами кириллицы, инфарктом Миокарда (да-да, в пять или шесть лет именно так – с заглавной – я и ставил этот страшный диагноз, доказывая хохотавшим взрослым, что как описанная Боткиным болезнь получила в награду его имя, так и инфаркт соответствует доктору по фамилии Миокард), палочками Коха, иероглифами майя, а коэффициенты при них принадлежат то римлянам, то арабам, не говоря о прочих всадниках?

Индийским махатмам и бодхисатвам именно в тот зимний день зачем-то понадобилось окликать меня. Я был уверен – страна Индиры Ганди и Виджая Сони легко не только вместит двигавшихся разными маршрутами из одной точки двоих, но так же легко в пространстве разведёт их. Индия, – думал я, – не моя голова с кулак, где в тесноте и жгучей обиде роятся сны и ничего не значат, в ней достанет места, чтобы не сводить с ума вопиющими и явными совпаденьями. Я был неправ: площади не хватило, – они не только оказались рядом, те двое, на пятачке в двадцать шесть квадратных километров, но прибыли туда одновременно, чтобы – каждая по-своему – сообщить о вымарано. И тогда к исходу суток я увидел прежде незамеченного слона метафорического: «…родился Акакий Акакиевич против ночи <…> на 23 марта…». Такие вот артефакты, господин Артефиус.

Каша вместо мыслей и каша во рту, – сытные блюда, когда который месяц не можешь сварить каши. Ни тебе гречневой, ни тебе ячневой. Памятуя о квестах, по привычке, я всё ещё силюсь перекладывать предметы в посещаемых комнатах, я нахожу в себе силы вставать по утрам и идти, искать эти чёртовы тёмные комнаты с чёрными, шебуршащими внутри извилин кошками. Кошки орут. В течение целого года – по-мартовски истошно. Но в руки не даются, поскольку кошками не являются. Чайки… Чехов… «ещё чего-нибудь на "ф"», точнее – с "ч"… Словосочетания или, к примеру, Волчек, возвращающий к лучшему роману, чем…

«…жить без травника становится всё невыносимей.
Придётся продолжать его здесь, во второй тетрадке, ничего не поделаешь…
Нет, в этой тетради не получается.»

Должен ли я закавычить и глагол с частицей отрицания? Или могу надеяться не подпасть под обвинение в плагиате?! – Действительно, не получается, – только чается, да и то наполовину. Раймонд VI Колеблющийся, герцог Нарбонны, граф Тулузы, маркиз Прованса: маятником Фуко туда-сюда, сюда-туда, покуда профукано не будет грядущее, future, в котором французские факелы окажутся проформами испанских аутодафе, и не pro forma… Готовности поставить вместо точки жирную растекающуюся кляксу препятствуют обстоятельства. Казалось бы, и не к месту всё, да и цели нет, но обстоятельства продолжают определять и действие, и – как частный случай его – бездействие. Вот и рыщешь до куръ Тмутороканя помимо воли. В какой-то из зимних дней я сказал себе: уймись, старик, Симон де Монфор – давно единоличный хозяин Лангедока, петухи потоптали кур, снежной бабы не слепить в Аквитании, в русском же климате сгоревшим еретикам-катарам неподходяще зябко, – не схватили бы по твоей милости, бедолаги, катара. А потому не породнишь ты Варуха и Варахасия с Варуной. И что же? –

Чувствовать себя тупицей – сутулой птицей с тупым клювом, в тулупе, не исключено – заячьем, с широкого государева плеча Емельки… По традиции, студенты-медики вступают в матримониальные отношения после сдачи экзамена по фармакологии, технари – после сопромата. Следовательно, между двумя науками безоговорочно существует тесная, так сказать, интимная связь, бракуемая учёными мужами ввиду её анти-патриархальной брачности. Или дело в дисциплинарной узости современного человека? Странно, но выписывание слова «человек» даётся с большим трудом – наверное, это тоже один из патогномоничных признаков моего распада. Я знаю ту, что ещё сопротивляется материалам. Сам же превращаюсь в чашечку Петри, где уже безо всякого агар-агара тлеет жизнь на уровне примитивных химических реакций; инфузория-туфелька в сравнении – высокоорганизованный космос.

Тупик… Меня не столько заботит факт пребывания в нём, сколько причины попадания туда. Депрессия, – но тогда почему аппетит не оставляет желать лучшего? Какая-нибудь пошлая недостаточность йода в мозгу, – но тогда откуда назойливый запах моря и бурых водорослей, привкус соли на языке и мяукающие крики чаек?.. Или всё-таки – «встать, суд идёт!»? Сосланный на остров не может быть никем, кроме Плутона, отчего лабиринт оказывается чужероден: арестант с двадцаткой на спине никогда не освободится, поскольку в тоннеле раздолье только для седьмого оступившегося.

Возвратиться к корням - не всегда о том, что... К ним приникает ствол погибшего древа - падая наземь, рассыпаясь трухой, расползаясь гнилью. Возврат и возраст - без излишней артикуляции - омонимичны. Становящаяся с годами всё нечленораздельней, бессвязней, непонятней старческая речь - не подражание звукам беззубо чавкающей жижей земли - это уже голос самой земли. Несколько раньше наступает обратное развитие письменной речи. Не дегенерация её. Возврат к каким-то пра-формам.
( моление о своих )

"Как пользоваться с домофоном. С улицы наберут мою квартиру. Будет звонок. Узнай кто. Если свои или знакомые, которых хорошо знаю, то потом только нажать тёмную кнопку. И дверь откроется. И повесить трубку. Жди в двери звонок и узнаешь своих."

И в ритмике повтора - "И дверь откроется. И повесить трубку", и в пластике этого простого узора угадывается почти ветхозаветное: "В начале было Слово, и Слово было у Б-га, и Слово было Б-г", - но при том спокойное и размеренное настолько, что и безотрадность высказывания уже незаметна.

Окультурен есмь. И почище культурных героев: ни шерстинки на теле не оставлено – в ощип пущенным курам и того больше, бывает, достанется. С чужого голоса напетыми главами, выдержками (держали столь долго, что и содержание их поиздержалось) из инородных кинолент набитая по маковку голова, – своих не наскрести на строчку. Книгоцефал, киноцефал, что потерянное, ненайденное прежде ищешь? Рассыпаемых из плетёной корзинки ягод – шорохи или запах? – Ведь из природы искомого происходит и ищущий: из лесу выйдет лесник, из берлоги – мишка. Обоняние на кончиках пальцев или осязание неокостеневшего, кожаного, – перчаткой Кости Дзю, – носа – проводником в поисках? Собака или человек? А если собака, то кобель или сука? «Хоросанскую суку» и «армянского пса» как серу да ртуть философов поминает вкупе Артефиус-алхимик: in vitro – псеглавый Шолотль индейцев, in vivo – египетский Анубис. И снова – немощность стать во весь рост единым: морда лохматая, кожа голая. Руки шарят окрест в стремлении обнаружить и подобрать слово, но к чему оно бессловесной твари? – Повоет и амба… Только вот что: наслушавшись ли шорохов клубничных, надышавшись ли вволю рябой ягодой, любой захочет отправить её в рот. Насытится ею…

Ограниченные ораторским искусством и печатью прокламаций ресурсы пропаганды, имевшейся у вдохновителей разночинных ходоков в народ… «Бумажный солдат» и «Дикое поле»: не наглядная ли агитация идейного течения, ключевой призыв которого – «Врачи – в степь!»? (В вольном переводе на языки Европы угадывается возможность иного, более широкого прочтения – «Интеллигенция – в сад!»).
Upd: и далее по ассоциации: интеллигенты – freurs du mal, цветы зла…

«Проигравшие теряют имя… Как и те, кого внезапно разлюбили…» – говорится в одной неиллюстрированной книжке эпохи глобального потепления. Будто те, кого разлюбляют постепенно, в бытовых неурядицах и романтичных разлуках, от недомолвок, следующих день за днём, от ночных фиаско и недоразумений по вечерам, медленно обрастают новыми именами. Впрочем, может, оно и так.

Варахасий и Варух, в отношении значения имен которых, как свидетельствует обессонивающий эрудицией, фантастический – бесхвостый, да о двух головах (одна спящая, вторая бдящая) – Успенский Лев, «даже специалисты расходятся во мнениях», без сомнений, лёгко бы вписались в контекст украденного. Измыслить причину необходимости замены гласной «а» на «о» я рано или поздно сумел бы, но наделить справедливостью таких вороватых рука бы не поднялась. Смог бы и триединый Трифилий оказаться в колоде, но мастью не вышел – всем хороши трефы, а ни звёзд с неба не хватают, ни до луны им не допрыгнуть. Сушат по осени клевер, за ирландцев болеют. Сама по себе хворость – не есть худая рекомендация, но уж если речь заходит об Ирландии и немочи, то не человечней ли препроводить такого к Лене Элтанг, – пускай по жалости ушлёт его за снадобьями к Саше Сонли.

«говорят, за огмой, сыном этайн, шли люди, прикованные за уши к его языку
но не цепями, а янтарными цепочками, которые так легко разорвать, – почему же люди шли за ним, подвывая от боли?
иногда тебе приходится делать что-то добровольно, ничего не поделаешь
я прочёл сорок девять украденных страниц и теперь прикован к языку саши писательской завистью – а это покрепче крюка варуны, на котором тащили умершего к истоку подземных вод»

Но оставим Сашу Сонли в покое. Сон ли, явь ли – всё это сложно подвергнуть анализу. Акакий, переодетый из шинели в другое платье, никуда не годится: избрав для русского голема экскримент экстремальное имя, Гоголь тем самым сделал его партию одиночной и исчерпал ресурс экспериментального одиннадцатисложника.